«Продали бы «Газпром», нефтянку и землю – сейчас была бы другая страна»

Представители первого правительства реформ извлекли уроки из событий 25-летней давности

«Не всё вышло, как хотелось, но всё же основные цели, пусть не все, были достигнуты. Страна избавилась от дефицита, жизнь стала свободней» – об этом вслед за Евгением Ясиным говорили участники круглого стола «25 лет Правительству реформ: мифы – ошибки – достижения, значение для настоящего и будущего России», который прошел в Высшей школе экономики. На юбилейном заседании – а в первый раз правительство реформ собралось 15 ноября 1991 года – члены реформаторского кабинета министров и представители экспертного сообщества рассуждали на тему итогов преобразований и их последствий для сегодняшнего развития России.

Марина Затейчук    |   

 

«В моем понимании важнейшая задача, которую начало решать правительство Бурбулиса и Гайдара с ноября 1991 года, – это задача, как ни странно, государственного строительства», – сказал председатель правления «РОСНАНО» (в 1991 году – председатель Государственного комитета Российской Федерации по управлению государственным имуществом, ГКИ) Анатолий Чубайс. Он пояснил свою мысль: коммунистическая власть была сломана, а иные государственные институты к моменту прихода правительства реформ не возникли. «Исторический факт состоит в том, что к моменту, когда мы оказались в правительстве, этот несущий каркас всей системы государственной власти в гигантской стране обрушился до основания. И даже для того, чтобы просто обсуждать все эти экономические реформы, приватизацию и т.д., предельно важно понять, что мы сначала пытались построить систему государственной власти в России». Первым шагом реформаторов, рассказывал Чубайс, было преобразование союзных министерств, которые практически не несли содержательной управленческой нагрузки, в российские, а также создание с нуля министерств, которых в Союзе не существовало (как, например, создание ГКИ, который был не просто федеральным органом власти, но который еще и включал в себя 93 региональных комитета по управлению госимуществом с соответствующими полномочиями, кадрами, обучением, мотивацией, нормативной базой и т.д.).

Чубайс ответил и на обвинения команды Гайдара в том, что экономические реформы проводились слишком быстро, и нужно было идти по пути китайского образца: «Потенциально такая возможность существует, лишь когда есть государственная власть. А когда ее нет – нет никакого китайского пути». То факт, что власть как таковая рухнула предопределил даже не вектор, а степень радикальности реформ. «Значимость такой компоненты, как достраивание власти на легитимной основе, как мне кажется, не меньшая, чем все наши героические свершения в области экономической реформы», – подчеркнул Чубайс.

Глава РОСНАНО призвал к дискуссии о ходе и последствиях реформ – без политических обвинений: «Действительно не хватает содержательного понимания того, что мы делали неправильно». Команда Гайдара была единственной экономической командой в стране, которая потратила 10 лет на то, чтобы ответить на вопрос о том, как реформировать советскую экономику, отметил он. «Мы этим занимались, к этому готовились… многое из задуманного мы реализовали. Но вместе с тем были важнейшие процессы, которых мы вообще не предвидели, а увидев их, не смогли дать адекватного ответа, и это все, конечно, тяжелейшие последствия для экономики, для уровня жизни». К одному из провалов реформаторов Чубайс относит ситуацию с неплатежами, «которая вертикальным взлетом возникла в 1992 и дальше еще лет десять экономику просто выворачивала». Речь идет о неплатежах между хозяйственными субъектами и в бюджетной сфере: «Что это за государство, которое не может заплатить военнослужащим? Хуже представить себе невозможно. Такой мощный фактор, разрушающий не то что доверие к государству, а вообще вызывающий законную ненависть по отношению к нему. По степени разрушительности – это жуткий процесс, занявший 10 лет. Это крупнейший социально-экономический и политический процесс, который мы не видели и не понимали».  Второй пример неудач первого правительства, по мнению Чубайса, – это не предсказанная членами команды реформаторов криминализация: «Ситуация, когда криминал срастался с правоохранительной системой, в ряде случаев просто приходил во власть, когда целые города и регионы оказывались реально под властью бандитов... Глубину и масштабы этого процесса мы недооценили, мы не предвидели их в должной степени». К числу предсказуемых негативных последствий реформ Чубайс отнес отраслевые проблемы: «Было понятно, что когда в экономике до 60% – это оборонка, и в ситуации, когда бюджет СССР рухнул, вся эта экономика столкнулась с неизбежностью: научно-техническая интеллигенция, которая исторически являлась нашей политической опорой, получила страшной силы удар. Это очень тяжело, но мы это хотя бы понимали».

 «Я полагаю, что вы – мужественное правительство, потому что вы действительно приняли штурвал корабля в тот момент, когда корабль, несомненно, несло на скалы. И, по-моему, было немало тех, кто осенью 1991 года не готов был приять штурвал, рассчитывая, что они будут в следующем правительстве», – выразил свое мнение декан экономического факультета МГУ им. Ломоносова Александр Аузан. На его взгляд, важнейшим дискуссионным вопросом является последовательность реформ – можно ли было делать сначала институты, потом проводить либерализацию цен? «Я полагаю, главное, что принесло ваше правительство стране – это начало решения проблемы дефицита, причем очень жесткое начало и очень заметное. Что такое рыночная экономика для советского человека? Это не выбор того или иного механизма регулирования или тех или иных идеалов. Это возможность приобрести не только книгу или газету, как во времена Горбачева, а вообще все, что можно было приобрести, если, конечно, есть деньги», - сказал Аузан.

На его взгляд, успехи последующих правительств и президентов определялись тем, что общество потребления распространялось на регионы, на городские центры, развивалась мобильная телефония, торговые сети и т.д. И все это было начато первым правительством реформ, при этом все это надо было делать срочно, потому что «любой политический режим в России погиб бы без решения проблемы дефицита», отметил экономист. Но при этом он не уверен, что последовательность других преобразований была рассчитана правильно: «Не было в 1991 году тайной, что существует теорема Коуза, транзакционные издержки и т.д. И пока вы имеете высокие транзакционные издержки, у вас не будет оптимальных равновесий, будут плохие равновесия. И вы обязаны были понимать, что институты к моменту приватизации должны были быть выстроены. А они, мягко скажем, были не достроены. И мы получили сложные долгосрочные последствия», – считает Аузан.

Также экономист затронул вопрос о соотношении экономики и политики в правительстве, который, на его взгляд, имеет два разных аспекта: «Можно понимать соединение экономики и политики как право экономистов создавать партии и сидеть в депутатских креслах, а можно понимать, как отход от экономоцентризма. Например, выйдя из СССР, вы построили налоговую систему, основанную на косвенных налогах для населения. А это означает, что для населения общественные блага так и остались бесплатными, то есть гражданин ничего не вкладывает в то, что он требует от государства. Вы создали почву для популизма, популизм дальше преодолевался схваткой денежных мешков, за денежными мешками пришла идея ограничить политическую конкуренцию. Демократии начинаются с налогов, taxation и representation – это жестко связанные вещи». Аузан добавил, что в России прямые налоги в известном смысле так и не введены, и население до сих пор не осознает, что 48 копеек с рубля отдает в государственный бюджет, и при сжатии остальных источников доходов оно становится весьма серьезным спонсором государства и имеет основания спрашивать с него. Экономист сделал вывод о том, что стратегия на следующие десятилетия должна строиться, исходя из комплексного подхода: «То, над чем сейчас идет интенсивная работа, стремление соединить вопросы экономические, вопросы реформы силового блока, вопросы технического развития в единую разработку – это очень правильный вывод, как из положительных результатов вашей работы, так и из того, что сейчас, по крайней мере, представляется ошибкой».  

С тезисом о возможности строительства готовых институтов до приватизации не согласился Евгений Ясин – научный руководитель НИУ ВШЭ (в 1994-1997 гг. – министр экономики РФ): «Я хочу обратить внимание на то, что либерализация цен – это тоже институт. С моей точки зрения, сам подготовленный пакет реформ и был основой новой институциональной системы. Мы сегодня живем, потому что она в принципе была создана».

В защиту той последовательности реформ, которой придерживалось правительство реформаторов выступил и президент Фонда поддержки законодательных инициатив (в 1991-1993 гг. – эксперт Комитета Верховного Совета РФ по экономической реформе) Григорий Томчин: «Бросать камень в приватизацию – это бросать камень в себя, потому что было приватизировано 124 000 предприятий, из них 24 000 – федеральных, 100 000 – региональных и местных. И после этого по этой приватизации было всего 500 скандалов, мы посчитали, – а это всего полпроцента… Приватизация – это институт, без которого свободные цены продержались бы год, не больше». Единственное, что на его взгляд, в приватизации было плохо – «не удалось сразу продать землю предприятий, не удалось продать «Газпром» сразу, не удалось продать нефтянку сразу». «Продали бы «Газпром», нефтянку и землю – сейчас была бы другая страна, та, которую задумывали», – считает эксперт.