Трудно быть экономистом

Святочная история от Дмитрия ПРОКОФЬЕВА в диалогах политика и экономиста, в которой незримо присутствуют Константин Сонин, Сергей Гуриев, Максим Миронов, Максим Саморуков, Дмитрий Травин, Андрей Колесников, Андрей Мовчан, Симон Кордонский.

 

Политик и экономист сидели напротив друг друга, и кроме стола их разделяли планшет и два бокала с вином. Политик сердито смотрел на экономиста.

– Почему ты молчишь? Ты не прочитал моей программы? – спросил он недовольно.

– Прочитал, прочитал, – примирительно отозвался экономист. – Просто я не знаю, что ты хочешь от меня услышать? Ты и в самом деле собираешься сделать все, о чем написал в программе?

– В общем… да, – насупился политик. – Ты что, сомневаешься?

– Нет, не сомневаюсь, – пожал плечами экономист. – Заметь, я не сомневаюсь и в твоей победе, серьезно… Но ты понимаешь, что будут означать для экономики твои действия? Ну, реализация всех этих благих предложений… Как ты все это сделаешь?

Политик смотрел на него непонимающе.

– Что именно, по–твоему, я не смогу сделать?

– Дай-ка сюда планшет, – сказал экономист. – Посмотрим с любого пункта… Ну, хотя бы… повышение минимальной зарплаты…

– Стоп! – хлопнул ладонью по столу политик. – Ты что, хочешь сказать, что минимальную зарплату не надо повышать?

– Надо, – эхом отозвался экономист. – Но ты что, всерьез думаешь, что у нас мало платят за работу только потому, что законом установлена маленькая минимальная зарплата?

– Ты хочешь сказать, что зарплата никак не зависит от установленного минимума? – огрызнулся политик.

 – С точки зрения экономики – нет, не зависит. Трудовой договор – это взаимовыгодная сделка, нравится нам это или нет.

– Какая там выгода! – выкрикнул политик. – Я читал учебник по макроэкономике, не сомневайся. Это двести лет назад так думали, мол, труд – это такой же ресурс, как дрова или уголь, и должен стоить минимум, за который его можно купить. Но сейчас все не так. Зарплата в пятнадцать тысяч это, по–твоему, нормально?

– Нет, не нормально, – очень спокойно возразил экономист. – Но скажи мне, что лучше – маленькая зарплата или никакой зарплаты вообще?

Политик явно не понял вопроса.

 – Смотри, – поднял руки экономист, – ты думаешь, что у человека, нанимающегося на работу, есть выбор между большой и маленькой зарплатами? На самом деле выбор выглядит иначе. В данный момент человек может принять предложение о работе и получить маленькие деньги. Или отказаться от этого предложения и остаться без денег. Да, возможно, кто–то предложит ему работу завтра, заплатив на тысячу больше. А может быть, и нет. Это риск, а выбрав работу сегодня, человек снижает риск остаться без денег завтра.

– А если у него уже есть другое предложение, – быстро спросил политик. – Другой вариант?

– Нет у него никакого варианта, – отрезал экономист, – если бы он был – человек бы не согласился на маленькую зарплату. Да, гипотетически такой вариант существует, но человек может о нем и не знать, а это означает, что никакого варианта нет. Если кто–то работает за маленькие деньги, это значит, что у него нет альтернативного покупателя его труда, или он «добирает» необходимое ему как–то иначе. Во всяком случае, это выбор того, кто нанимается на работу, а не того, кто его нанимает.

Политик застучал по экрану планшета.

– Хорошо, – сказал он, – а почему, по-твоему, Форд в свое время увеличил зарплату своим рабочим, и платил им даже выше рынка?

– Потому, – ответил экономист, – что в руках у Форда была на тот момент самая передовая технология производства, и ему нужно было поставить к конвейеру лучших. Это хрестоматийный случай компенсации за компетенции, не думай, что в то время было легко найти человека, готового крутить одну гайку восемь часов подряд. Форд выигрывал за счет снижения издержек на единицу продукции и масштабов рынка, ему нужны были скорость и точность сборки, а ростом издержек на зарплату можно было пренебречь. У нас в передовых отраслях сейчас тоже платят больше. Когда конвейер стал мейнстримом, зарплаты там расти перестали.

 – Это все демагогия, – решил перехватить инициативу политик, – ты прекрасно знаешь, что в наших моногородах может не быть вообще никакой работы или люди готовы согласиться на все.

– Знаю, – отозвался экономист. – И знаю, откуда эти моногорода взялись. Сталинские лагпункты, где в пятьдесят шестом году сняли колючую проволоку вокруг бараков, и перешли на свободную рабочую силу… Ты хочешь помочь жителям моногородов? Прекрасно! Но тогда говори об этом прямо! По крайней мере, говори об этом мне! И повышением минимальной зарплаты, кстати, ты едва ли им поможешь. Просто те предприниматели, которые и готовы были бы чем-то там заниматься, могут уйти оттуда вообще, если ты потребуешь от них повышения зарплат. Хочешь платить жителям таких «городов» дополнительное пособие, как компенсацию за условия, в которых они оказались – плати! Найди только деньги…  Хочешь вывозить их на «Большую землю» – вывози! Хочешь строить для них квартиры в Москве – строй! Можешь, если у тебя есть деньги, доплачивать людям до некоего приемлемого уровня доходов. Только не называй тогда социальное пособие минимальной зарплатой, к ней оно не имеет отношения!

– Я не согласен, – уверенно возразил политик. – Ты сам объяснял мне, как работает макроэкономика. Допустим, издержки малого бизнеса вырастут. Но в этом случае вырастет и спрос на его сервисы! Пусть предприниматель повысит зарплату одному сотруднику, но к нему могут прийти несколько клиентов с более высокой зарплатой, он же работает на внутренний рынок, здесь и сейчас. Увеличится выручка, и он сможет платить эти деньги… В конце концов, люди сами могли бы договориться, и потребовать платить им  больше, но…

– …Но наши люди почему–то не могут договориться, – с явным удовольствием перебил его экономист

– Не могут, – не стал возражать политик, – но это можем сделать мы, выступить посредником… И зарплата должна будет увеличиться!

– Безработица тоже увеличится, – заметил экономист.

– Безработица – это не катастрофа! – возразил политик. – Да, когда случится кризис, кто–то потеряет работу, но тут уж наше дело, как выплатить ему необходимое пособие. Вопрос администрирования налогов.

Экономическая теория – это вообще-то не о справедливости, а об эффективности

– Скажи еще про стимулирование технологического развития, – принял подачу экономист, – что сейчас выгоднее поставить на работу десять человек с лопатами, чем пригнать один экскаватор. Рост оплаты труда приведет к тому, что будет выгодно инвестировать в технологии и повышать производительность…

– А что, это не так? – удивился политик, – Я сам это слышал от тебя…

– Слышал, – вздохнул экономист, – видимо, у меня не хватило ума объяснить, что на макроуровне наши низкие зарплаты при сравнительно приемлемом качестве рабочей силы и являются конкурентным преимуществом страны. Как только доходы работников начнут расти, у инвестора появится стимул уводить отсюда производство, вместе с рабочими местами, уводить туда, где риски ведения бизнеса ниже, чем здесь. А снижение рисков – это не про повышение минимальных зарплат, а про качество управления и компетентность чиновников. Им ты тоже планируешь платить больше?

– Ну, чиновникам можно и не платить, во всяком случае, не столько… – взвился политик.

 – Я понимаю тебя, но это не самая лучшая стратегия, – пожал плечами экономист. – Задача, наверное, не в том, чтобы понизить зарплаты чиновников, а добиться от них качественной работы и сделать так, чтобы им не хотелось превращать свой административный ресурс в наличные деньги.

– Ты знаешь, – тут же ответил политик, – никто лучше меня не знает, где и сколько они украли. И поверь мне, я знаю, как заставить это вернуть, и заставить их заплатить за украденное! Должна же быть, в конце концов, справедливость!

–Ты знаешь, – возразил собеседник, –  экономическая теория – это вообще-то не о справедливости, а об эффективности. Не забывай, что деньги, которые они, как ты выражаешься, крадут, тут же возвращаются в экономику… Только уже в виде их личных денег. И боюсь, что эти украденные деньги они расходуют более эффективно, чем бюджетные. С точки зрения эффективности, проблема здесь, скорее, не в воровстве как таковом, а в том, что для кражи одного рубля надо создать проблем на сто рублей. Все эти проекты, с единственной мотивацией – украсть, это же полное безумие, вот где у нас беда…

– Уж не предлагаешь ли ты просто всех простить? – прищурился политик.

– Что ж, – вздохнул экономист, – это было бы не самым плохим решением. Хотя и чудовищно оскорбительным для всех, кому не посчастливилось войти в их сословие. Ты обещаешь отнять у этих людей их дворцы и яхты, норковые шубы и лимузины, так что же ты удивляешься, что чиновники тебя ненавидят, по крайней мере, на словах. Но представь себе, что ты так или иначе пообещаешь чиновникам сохранить их состояние – да, нажитое абсолютно нечестным путем. Что тогда?

– Что тогда? – отозвался политик

– Тогда у них появляется стратегическая развилка. Сейчас у них есть мотивация противостоять тебе, потому что ты угрожаешь отнять их богатство. Но если они будут уверены, что риска нет… Если они будут уверены, что ты легализуешь их деньги, официально признаешь их миллионы и никогда ничем не попрекнешь, то они задумаются – может, стоит сделать на тебя ставку?

Чтобы вернуть каждому русскому хотя бы по тысяче долларов, тебе придется изъять имущества и превратить его в наличные на сто сорок миллиардов

– Но это же невозможно, – поперхнулся вином политик. – Ты же знаешь, я не раз говорил, что они должны вернуть все народу…

– Боюсь, наши люди на этом не разбогатеют, – пожал плечами экономист. –Знаешь, есть такая история, как к Ротшильду пришли представители нового парламента, в 1848–м, что ли году, и сказали, что его неправедно нажитые богатства должны быть возвращены французскому народу. И много ли претендентов, спросил банкир? Тридцать миллионов… Господа, каждому причитается по восемь франков, сказал Ротшильд, можете получить в кассе.

Политик не засмеялся.

– Так вот, – продолжил экономист, – чтобы вернуть каждому русскому хотя бы по тысяче долларов, тебе придется изъять имущества и превратить его в наличные на сто сорок миллиардов. Ты уверен, что Рублевка, Остоженка и черноморское побережье могут быть проданы за эту сумму и быстро? И кто будет покупателем? Не знаю…

– Налог на приватизацию? – быстро спросил политик, глядя куда–то в сторону.

– Да, это идея, которая якобы была реализована в Британии, после Тэтчер…

– Почему «якобы»? – искренне удивился политик, – я же читал.

 – Ну, если читал, – согласился экономист, – тогда ты должен был прочитать, что налогом этим облагались не собственники, а компании, и он касался только коммунального сектора… Да, звучит это все заманчиво, если забыть о том, что все это уже было десять раз продано и перепродано, и на вполне рыночных условиях… Может быть, ты хочешь предложить олигархам договориться – они платят какую то сумму в бюджет, а ты навсегда зачеркиваешь вопрос с приватизацией и ее справедливостью, отныне и навсегда… Как будем рассчитывать сумму? И – захотят ли они с тобой договариваться?

– Почему не захотят? – политик был удивлен совершенно искренне. – Неужели их не достали все эти разговоры о «кривой» приватизации и они не захотят избавиться от любых претензий на свой счет?

– Не захотят, – безразлично бросил экономист, – плевать им на все эти разговоры. Двадцать лет назад тоже думали – сначала создаем класс собственников, а потом эти собственники предъявляют спрос на цивилизованные общественные институты… Ничего не вышло, да и не могло выйти, как мы это теперь понимаем.

Но политик, видимо, не понимал. Сначала он поискал что–то в Google, а потом поднял глаза на собеседника.

– Почему не вышло?

 – Рента. Точнее, административная рента, – поспешил уточнить свою мысль экономист. – Представь себе, когда она превышает некую критическую долю ВВП, богатые могут быть заинтересованы в том, чтобы права собственности были защищены плохо. Да, это идет вразрез с классической логикой, но именно это мы и наблюдаем.

– Объясни, – потребовал политик.

– Если совсем коротко, – начал подбирать слова экономист. –Экономические субъекты могут вкладывать капитал «в производство» или «в борьбу за ренту», за тот же административный ресурс, к примеру. Если олигарх вложился в «производство», то часть у него отберут – как налог, и это уже превратится в административную ренту. Но он можешь получить часть отнятого обратно, если проинвестирует в «борьбу за ренту».

– То есть даст взятку, – понял экономиста его собеседник.

– Скорее, выступит лоббистом какого–нибудь мудреного закона о национализации с последующим созданием государственного холдинга… И так далее. Все это может оказаться более выгодным, чем скучное производство…

– Я правильно понимаю, – напрягся политик, – именно супербогатые могут выступать противниками хороших институтов, потому что эти институты обесценят те «инвестиции», которые они сделали ранее в административный ресурс?

– Можно сказать и так, – согласился экономист.

– Решение этой проблемы есть?

– Экономический рост, – ответил экономист. – Точнее, большие размеры экономики, достигнутые с помощью этого роста. По отношению к настоящей «большой экономике» ресурс даже самого отчаянного олигарха не так велик, чтобы он мог серьезно качнуть общую ситуацию в свою пользу. Кстати, поэтому наши олигархи не очень–то мечтают о росте…

– А наша экономика «не большая»? – задумался политик.

– Нет, – коротко ответил экономист. – Вся капитализация российского фондового рынка не превышает 600 миллиардов долларов, это разве много для стасорокамиллионной страны? Столько, кажется, стоит Apple.

– Скажи мне,– посмотрел политик на экономиста, – а если… а если тот налог, на приватизацию… Допустим, мы как–то договоримся. Сколько это может быть денег? Если экономика, как ты говоришь, небольшая…

– В прошлом году, – ответил экономист, посоветовавшись с Google, – суммарная прибыль наших крупнейших частных компаний с приватизационной историей не достигла и десяти миллиардов долларов. Даже если ты заберешь у них все эти деньги, они не помогут сдвинуть ситуацию с мертвой точки.

Для того, чтобы подстегнуть экономический рост за счет вложений в инфраструктуру, нужно тратить на нее седьмую часть ВВП

– Хотя бы дороги построим, – разочарованно произнес политик.

– Дались вам всем эти дороги, – отмахнулся экономист, – у нас же все-таки не Центральная Африка полвека назад. Это там строительство пары шоссе к океанскому порту означало утроение местного ВВП. У нас так не получится. В наших условиях для того, чтобы подстегнуть экономический рост за счет вложений в инфраструктуру, нужно тратить на нее седьмую часть ВВП и делать так много лет, а эффекта может и не быть. Да, ВВП подрастет в первый год, но если бизнес не будет развиваться? Пойми, на фоне общих рисков ведения бизнеса нехватка дорог – это как насморк у туберкулезника. Да и деньги тебе придется забирать из тех секторов экономики, которые развиваются без всякой казенной поддержки.

– Нефть, что ли? – скривил губы политик.

– И торговля, – подхватил экономист, – и те же банки. Зря ты, кстати, так про нефть, она ведь обеспечивает минимум три четверти экономики страны, а на самом деле даже больше.

– Так я об этом и говорю, – оживился политик, – нам нужна диверсификация! Взять деньги из нефти, вложить в производство…

– Что ты собираешься производить? – вздохнул экономист. – И с чего ты взял, что диверсификация равнозначна экономическому росту?

– А что, разве нет? – политик не скрывал удивления. – Чем больше доля производства в экономике, тем более развита страна…

– Из 100% российского ВВП на долю промышленного производства приходится порядка 15,8%… Обрабатывающего производства, конечно, –наставительно заметил экономист.

– Этого мало? – политик посмотрел на него с сомнением.

– В Европе, – продолжил экономист, – этот показатель составляет 16,2%. Как видишь, мы не сильно отстали! В Японии – порядка 18%, мировой промышленный экспортер! Зато в Иордании вклад обрабатывающей промышленности в ВВП превышает 19 процентов. Хотя, как ты понимаешь, Иордания совсем не промышленная держава. Просто у них совсем маленькая экономика, даже нефти нет.

– Тогда почему все говорят о диверсификации?

– Ну, кто говорит? – вздохнул экономист, – Во всяком случае, не я. Да и тебе не советую. Почитай про Мексику, вот тебе пример страны, которая, как любят у нас говорить,  «слезла с нефтяной иглы».

– Ну и что, у них же получилось.

– Да, конечно… Тридцать лет назад это был вполне обычный экспортер углеводородов, у которого нефть составляла три четверти экспорта, примерно, как сейчас у России, даже больше… В Мескике была такая госкомпания «ПЕМЕКС» с самым высоким в мире налоговым бременем. В 2013 году из нее забрали в бюджет 66 миллиардов долларов, больше половины от выручки. Естественно, что у «ПЕМЕКС» не осталось денег ни на разведку новых месторождений, ни на новые технологии, ни на оптимизацию расходов. Пришлось сокращать добычу едва ли не на треть…

– Но избавиться от нефтяной зависимости мексиканцы все же сумели, –возразил политик, сверяясь с планшетом.

– Сумели, сумели, – согласился экономист. – В последние годы бума нефть обеспечивала не более 15% мексиканского экспорта. А процентов 80 давали промышленные товары…

– Из Мексики – промышленные товары? – удивился политик – Интересно, какие?

– Да все что хочешь, – экономист демонстративно не заметил иронии. – Автомобили, компьютеры, медицинское оборудование, одежда. Еда… Текила, сигары. В общем, те отрасли, в которые пошел частный капитал после того, как на рубеже веков мексиканцы завязали с левыми экспериментами и оставили бизнес в покое. Не забудь, у них ведь еще и американский рынок под боком! Только все это им не помогло.

– Не помогло?– повторил политик. – Не помогло – в чем?

– Не помогло стать развитой страной, – вздохнул экономист. – Да, мексиканцы в целом живут сейчас лучше, чем сорок лет назад, но разрыв между Мексикой и развитыми странами никак не уменьшился. Никакого «догоняющего развития» не получилось.  Они реструктурировали свою экономику. И что? Это по–прежнему не сильно комфортная для жизни страна…

– Ну, всяко лучше, чем Куба, – заметил политик. – Мне говорили.

– Лучше, – кивнул экономист, – но не настолько, чтобы кубинцы бежали в Мексику. Они, как ты знаешь, предпочитают Штаты

– То есть ты хочешь сказать…

– Да, – помрачнел экономист, – хочу, и сейчас скажу. Никакого универсального решения для наших проблем быть не может. Мы вообще не очень понимаем, в какой стране мы живем, и там… – он показал на потолок, – нашу страну знают еще хуже. Я говорю это тебе не для того, чтобы ты отказался от своих целей, но для того, чтобы ты понимал – даже самой продуманной экономической программы не будет достаточно для того, чтобы построить то общество, которое мы хотим видеть.

– И что же делать? – политик смотрел на собеседника, не мигая.

– Пока – разговаривать. Искать решения. Искать союзников. У нас нет другого выхода.

Политик задумался. Экономист заглянул в пустой бокал и завертел головой, высматривая официанта.

– Знаешь, – растягивая слова произнес политик, – о чем вот я подумал… Наш разговор… Он чем-то похож на то, как доктор Будах разговаривал с Руматой, ну, «Трудно быть богом», ты должен помнить… Будах предлагает помочь людям то так, то иначе, а Румата объясняет, почему этого сделать нельзя. И тогда он просит бога оставить людей в покое и дать им идти своей дорогой… Помнишь, что сказал тогда Румата?

– Помню, – в тон ему ответил экономист. – «Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать».