История наоборот: как Ленин поймал в ловушку Сталина

ЕT продолжает публиковать цикл статей профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрия Травина «История наоборот». Автор размышляет о зависимости российской модернизации от представлений населения и элит об экономике, двигаясь не с начала, а с конца исторического пути.

В предыдущей статье этого цикла речь шла о том, что советская хозяйственная система отличалась искаженной структурой, противоречащей требованиям рынка, и потому горбачевская перестройка столкнулась с неразрешимыми проблемами при попытке осуществить экономические реформы. Тот упор на милитаризацию, который был сделан сталинским Советским Союзом определил развитие страны на десятилетия вперед, и от него невозможно было избавиться без потерь.

Являлся ли курс на милитаризацию, взятый в годы первых пятилеток, всего лишь субъективным решением Сталина? Способна ли была страна пойти альтернативным бухаринским курсом, поддерживая НЭП, усиливая рыночные начала и развивая военную индустрию лишь в той мере, в какой она не препятствовала бы нормальному производству предметов потребления? Хотя вопрос этот вроде бы чисто экономический, мы не ответим на него, если не выйдем за рамки хозяйственной проблематики и не погрузимся в суть той революционной идеи, которую в равной мере разделяли Ленин, Сталин, Бухарин, Троцкий и множество других вождей, определявших характер развития страны с октября 1917 года.

У пролетарской революции имелась одна важная, но несколько подзабытая особенность. Делалась она, как мировая, или, точнее, как первый этап мировой революции, сокрушавшей капитализм во всех развитых странах планеты. Казалось бы, это – не более чем теоретическая тонкость, не связанная с практикой, но на самом деле именно эта «деталь» обусловила специфику советского развития на долгие годы.

Согласно классическому марксизму пролетарская революция вообще не могла произойти в такой отсталой стране, как Россия, где доминировало крестьянство. Марксистская революция, в теории, должна была случиться там, где производительные силы достигли высокого уровня, и капиталистические производственные отношения сдерживали их дальнейшее развитие. Поэтому настоящие социал-демократы считали, что нам еще до социализма придется пройти чрезвычайно долгий путь. Ленин, однако, думал иначе.

Владимир Ильич сформулировал концепцию слабого звена в цепи империализма, согласно которой начнется мировая революция не там, где сложилась высокоразвитая экономика, а там, где противоречия обострились выше обычного. Там, где низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут по-старому управлять.

Ленину очень хотелось, видимо, взяться за революционное дело, несмотря на то, что черт догадал его родиться с умом и талантом в отсталой России, а не в Англии, Франции или Германии, где производительные силы вот-вот могли перерасти производственные отношения. При этом, впрочем, относительно практики революционных действий Ленин был значительно ближе к истине, чем Маркс. Вся теория Маркса взята исключительно из головы, тогда как практический вопрос о том, при каких обстоятельствах бунтующая народная масса экспроприирует экспроприаторов, Владимир Ильич понимал лучше своего научного кумира.

Итак, согласно ленинской переработке Маркса революция могла начаться в России. Но из этого ни в коем случае нельзя делать вывода, что там же она и должна была закончиться. Как бы вольно не подходили ленинцы к марксову наследию, они все же оставались марксистами и были убеждены в том, что их революционному детищу не выжить без поддержки пролетариата развитых стран.

Большевики сделали для победы мировой революции все, что смогли. И на Польшу перли силами Красной Армии, и Германию бунтовать пытались. Но не сложилось. И как теперь ясно, уже никогда не сложится. Вся теория Маркса была построена на песке.

Отказ от милитаризации стал бы фактически отказом от мировой революции

Признать это сегодня нетрудно, поскольку мы не связывали всю свою судьбу с марксизмом, не сидели в царских тюрьмах, не воевали в Гражданскую. А мог ли признать ошибочность марксизма большевик двадцатых, который за него жизнь свою положил? Ни в коей мере. Более того, несмотря на застой в деле мировой революции, человек той эпохи вполне мог надеяться, что Запад рано или поздно взорвется. Глядя тогда в «прекрасное далеко», самый умный и образованный мыслитель вполне мог испытывать иллюзии относительно побед пролетариата при очередном кризисе капиталистического хозяйства.

Таким образом, когда большевики начали строить социализм в одной стране, они на самом деле должны были подразумевать, что это временно, что главные схватки еще впереди и что на них лежит долг оказания военной поддержки тем пролетариям Запада, которые завтра восстанут против эксплуататоров. Поэтому советские вожди не могли не думать о милитаризации экономики. Отказ от нее был бы для них фактически отказом от мировой революции, от своей великой революционной миссии и в общем-то от собственной жизни, прожитой в боях за марксистскую идею.

Предположение, будто советские вожди могли предпочесть производство еды, самоваров и мануфактуры производству угля, металла и вооружений, является анахронизмом, то есть попыткой перенести наши сегодняшние идеи и реалии в совершенно иную эпоху.

Но здесь возникает чисто экономический вопрос: а как же Бухарин с его НЭПом, с его рыночными отношениями, с его предложением кулаку обогащаться? Существовала ли бухаринская альтернатива сталинизму? Могла ли советская индустриализация строиться не на ограблении крестьянства и создании административной экономики, а на рынке и крепком работящем мужике?

Хотелось бы, конечно, в нее верить. Тем более что умный, обаятельный Николай Иванович, несмотря на весь свой искренний большевизм, фигура намного более привлекательная, чем хмурый, закомплексованный и по локти замаравшийся в крови Иосиф Виссарионович. Однако, боюсь, что серьезный взгляд на экономическое развитие не оставляет места для бухаринской концепции НЭПа.

Рыночная индустриализация, способная создать мощную военную промышленность, предполагает не только работящего мужика и крепкого хозяина. Она предполагает централизацию капитала, создание крупных предприятий, формирование акционерных обществ, а, значит, эксплуатацию тысяч пролетариев капиталистами, стоящими у руля этих корпораций. Подобного развития советской экономики большевики допустить не могли. Ведь это означало бы полную сдачу позиций и возвращение к той системе, которую сломал Великий Октябрь.

Получается, что индустриализация могла осуществляться только на государственных предприятиях. При этом у государства не хватало ресурсов для быстрого развития промышленности. На какие шиши советская власть могла бы переманить из деревни людей для строительства Магнитки и Днепрогэса, а также тракторных заводов, на деле являющихся предприятиями по изготовлению танков? Чем смогла бы она прокормить тысячи новых пролетариев? Во что одеть? Где поселить? И самое главное: где бы советская власть взяла валюту, чтоб покупать у капиталистов технологии, которых не имела?

При умеренном налогообложении кулаков ресурсы скапливались в деревне и там застаивались. Ведь даже самый предприимчивый кулак не мог стать новым Демидовым, Путиловым или, тем более, Нобилем. А при неумеренном налогообложении, предполагающем изъятие застаивающихся ресурсов для нужд индустриализации, кулак терял интерес к производству, начинал прятать зерно или даже сворачивать обработку земли.

Наш путь в экономике был предопределен победой Октября

 

Иными словами, накормить страну НЭП, конечно же, мог, но обеспечить быструю индустриализацию с милитаризаций был не способен. И когда мы сегодня справедливо оплакиваем НЭП и судьбу крепкого деревенского хозяина 1920-х годов, мы вынужденно закрываем глаза на то, что наделяем иную эпоху своими нынешними представлениями о должном.

Большевик с ними никак не мог бы согласиться, а, значит, НЭП был обречен. Пока советские вожди пожинали лавры победы в Гражданской войне, крестьянину позволялось кормить страну. Но стоило почудиться новой военной угрозе (причем не со стороны «черных баронов», а со стороны мощных стран Запада), как власть тут же взялась за милитаризацию. Она ведь исходила из представления о том, что мировой империализм страшно боится мировой революции и, значит, хочет погубить страну Советов, являющуюся ее опорой. Милитаризация определила потребность в индустриализации, а та – в коллективизации, единственно возможном способе быстрой аккумуляции ресурсов для нужд первых пятилеток.

По большому счету получается, что наш путь в экономике был предопределен победой Октября. Политический успех Ленина сделал в дальнейшем сталинский курс безальтернативным для большевистской партии. Но вот вопрос: был ли неизбежен сам октябрьский переворот?