История наоборот: почему победила большевистская экономика

ЕT продолжает публиковать цикл статей профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрия ТРАВИНА «История наоборот». Автор размышляет о зависимости российской модернизации от представлений населения и элит об экономике, двигаясь не с начала, а с конца исторического пути.

В предыдущей статье цикла шла речь о том, что революция в России не была случайностью, что такого рода «срыв» характерен для модернизации многих стран, в которых процесс преобразований наполнен острыми противоречиями, и что итоги «Великого Октября» во многом определили характер развития страны вплоть до нынешней экономической стагнации. Однако сам «Великий Октябрь» вовсе не вытекал с неизбежностью из факта падения «Старого режима». В том, что Россия в трагический час своего существования перенесла революцию, мы были похожи на другие европейские народы, но в плане долгосрочных негативных последствий этого события оказались поистине уникальны.

Причем надо подчеркнуть, что речь идет именно о долгосрочных последствиях для развития страны, прежде всего экономического. По числу жертв последствия нашего Октября вполне сопоставимы с последствиями Великой Французской революции или Гражданской войной в Испании. Но при этом во Франции и Испании нормальное экономическое развитие началось уже при Наполеоне и Франко, соответственно. В России же вплоть до 1980-х годов формировалась экономика со столь искаженной структурой, что первая же попытка серьезных реформ привела к сильному трансформационному спаду в 1990-х.

Согласно привычной для нас марксистской схеме пролетарская революция неизбежно должна была идти вслед за буржуазной. Поэтому мы часто рассматриваем Февраль и Октябрь 1917-го как два этапа единого процесса. Но схема эта весьма сомнительна. Как по той причине, что Октябрь был вовсе не пролетарской революцией, а всего лишь государственным переворотом, так и потому, что в других странах даже переворотов подобного типа, как правило, в процессе революций не происходило.

Окажись Антанта несколько слабее, Берлин мог бы сформировать в России и на Украине прогерманские режимы

Попытки резкой радикализации революции со стороны экстремистов имели место практически всегда. Иногда они приводили к краткосрочному успеху. Но ни одна из великих революций Нового времени не доходила до той стадии, до которой дошла революция российская. Только в СССР, а также в тех странах Центральной и Восточной Европы, которые попали в орбиту влияния Москвы, новая власть смогла целенаправленно строить экономику на протяжении десятков лет, не обращая никакого внимания на важнейшие рыночные критерии.

Обычно радикализм в революционном процессе упирался в одну из трех проблем. Он мог проиграть схватку консервативным силам уже на начальной стадии, как обстояло дело, скажем, в Германии и Австро-Венгрии в 1848 г., в России 1905 г., а также в Испании 1930-х гг. Он мог победить, но затем пасть жертвой Термидора, ведущего от радикализма к нормальному капиталистическому развитию, как было во Франции в 1789 г., а затем и в 1848 г. Наконец, он мог серьезно влиять на ход революционного процесса, но вызвать в обществе такое ощущение ужаса, что через некоторое время оно вообще склонялось к реставрации Старого режима (с определенными модификациями), как получилось в Англии в 1640-х – 1660-х гг.

В России 1917 года большевистский радикализм сравнительно легко победил на ранней стадии революции. Корниловские войска большевики разагитировали, а Зимний дворец революционеры вообще взяли практически без серьезного сопротивления. Потенциальные противники Ленина и Троцкого оказались полностью деморализованы. Такого быстрого успеха не знали радикалы, пожалуй, ни в одной другой крупной революции Нового времени.

Затем в ходе Гражданской войны были предприняты попытки реставрации, но они потерпели полный крах. Большевикам удалось поставить под ружье крестьянство, хотя, как показал в дальнейшем опыт сталинской коллективизации, интересы села объективно были на стороне реставраторов.

И, наконец, углубление большевистской революции в 1930-е годы не привело к Термидору, хотя радикальный разрыв с НЭПом, казалось бы, должен был поднять против Сталина примерно те же силы, которые поднялись в свое время во Франции против якобинцев.

Иногда говорят, что, мол, сам Сталин устроил Термидор в отношении ленинской гвардии, однако в плане долгосрочного развития страны подобная оценка вряд ли верна. С одной стороны, диктатор жестко подавил всех, кто мог оспаривать его режим личной власти, но с другой – сам взял на вооружение в экономике радикальную программу переустройства, которая завела страну в тупик.

Почему же именно в России 1917-1937 годах все возможности сопротивления радикальному началу в революции оказались не реализованы? Закономерность это или случайность? Предопределена ли была победа «Великого Октября» конкретным историческим путем нашей страны?

Вряд ли. Думается, что конкретный ход нашей революции стал результатом не только объективного развития противоречий модернизации (как в других странах), но и следствием сочетания трех важных обстоятельств, которые историческим путем России никак не предопределялись.

Во-первых, особо разрушительный характер революции был связан с тем, что она победила в условиях бедствий, обрушившихся на Россию в результате Первой мировой войны. Слишком многие группы интересов проиграли из-за военных невзгод, а потому слишком многие силы склонялись к радикализму.

Думается, что если бы, скажем, русская революция смогла победить в 1905 году, то к началу войны страна обладала бы более устойчивым политическим режимом, имевшим сторонников, готовых защищать его в годину бедствий. Скажем, во Франции, построившей демократию в 1870-х годах, трудности Первой мировой не привели к революции, и страна смогла худо-бедно дотянуть до победы. А Россия, как известно, не дотянула всего лишь год.

Тем более миновал бы нас «Великий Октябрь», если бы царизм не ввязался в войну вообще. Скорее всего, в этом случае революция все равно произошла бы, но позже. Скажем, в эпоху Великой депрессии 1930-х годов. В этих обстоятельствах победа радикалов была бы менее вероятна, поскольку мир тогда уже начал осваивать механизмы сравнительно мягкого движения к социализму, работающие, скорее, на меньшевиков, чем на большевиков.

Во-вторых, проблемы российской революции 1917 года определялись слабостью иностранной интервенции, которая в иных условиях могла бы задавить радикалов (как это сделала сама Россия с Венгрией в эпоху революции 1848 года). По-настоящему хорошие возможности для интервенции были лишь у Германии. Недаром Ленин боялся ее настолько, что заключил позорный Брестский мир. Однако Германия проигрывала войну на западном фронте и, соответственно, не имела сил и желания дожимать большевиков на Востоке. Окажись Антанта несколько слабее, Берлин мог бы сформировать в России и на Украине прогерманские режимы, которые, естественно, не были бы большевистскими.

В-третьих, общая слабость сопротивления большевикам во многом определялась слабостью фигуры Николая II, наделавшего столько ошибок, что даже элиты не хотели за него держаться. Более того, когда царь вынужден был отречься от престола в пользу брата Михаила, тот отказался принять бремя власти (что тоже было исторической случайностью), и таким образом рухнул уже не конкретный николаевский режим, а монархия, как таковая.

В условиях традиционного общества, лишь только начинавшего модернизацию, консолидирующее значение монархии трудно переоценить. Недаром большевики расстреляли всю царскую семью. Отречение Романовых, переход власти к Учредительному собранию, спорная легитимность быстро разогнанной «Учредиловки», гибель царской семьи, сосуществование целого ряда сил сопротивления большевикам, по-разному представлявших будущее России – все это вместе определило преимущества радикалов и слабость сил реставрации.

В общем, победа «Великого Октября» не была предопределена, в то время как сама по себе революция в России рано или поздно должна была совершиться. Иными словами, тот исторический путь, по которому двигалась Россия после отмены крепостного права с большой вероятностью должен был привести к революции. А тот исторический путь, на который вступили большевики в ходе революции с большой вероятностью обусловливал «сталинскую модернизацию», искаженное развитие советской экономики, трудности горбачевской перестройки, высокие издержки гайдаровской реформы и, наконец, нынешнюю поддержку народом «путинской стабилизации».

Но, совершись революция в другое время, при других обстоятельствах и с другими акторами, последствия могли бы оказаться совершенно иными. Таким образом, мы приходим к выводу, что зависимость от исторического пути является важнейшей причиной многочисленных трудностей российской модернизации, однако этот взгляд на проблему вовсе не является строго детерминистским.