Вегетарианская история человечества

ET продолжает публикацию цикла статей профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрия ТРАВИНА об исследованиях в области исторической социологии. На этот раз речь пойдет о модном тексте Юваля Харари, упростившего историю человечества до одной книги.

Если бы у Робинзона Крузо на острове оказалась вместо Библии книга Юваля Харари «Sapiens: краткая история человечества», он бы точно не выжил. Причем не потому, что зачитывался бы этой историей с утра до ночи, а потому, что советы Харари прямо противоположны всему, что делал заботящийся о завтрашнем дне Робинзон, и вообще всему, что советует делать здравый смысл.

Золотой век, переиздание

Среди современных авторов, пишущих о развитии общества, приходилось встречать самых разных – правых и левых, либералов и этатистов, а также тех, кто считает, что мы живем в лучшем из миров, и тех, кто собирается такой мир построить. Однако впервые попался сторонник популярной несколько столетий назад теории золотого века. То есть теории, согласно которой люди лучше всего жили в далеком прошлом, а после по какой-то причине (за грехи?) стали трудиться в поте лица своего и утратили гармонию с природой, дававшую им радость и спокойствие. Когда люди искренне верили в Бога, они считали представителями золотого века Адама и Еву. Когда веру утратили, стали завидовать беззаботным дикарям Африки и Америки, не знающим грязи и скученности больших европейских городов.

Юваль Харари выдвинул собственную теорию золотого века – с опорой на «науку». Он решил доказать, что охота и собирательство во всех отношениях были лучше цивилизаций, основанных на сельском хозяйстве и промышленности.

«Тогдашняя экономика, – отмечает этот автор, имея в виду охоту и собирательство, – позволяла большинству людей жить гораздо более интересной и насыщенной жизнью, нежели живут теперь члены аграрного или индустриального общества. <…> Они бродили по ближайшим лесам и полям, собирали грибы, выкапывали съедобные коренья, ловили лягушек, удирали от тигров. К середине дня они возвращались в лагерь и готовили обед. У них оставалось сколько угодно досуга на сплетни, неспешные рассказы, игру с детьми, отдых и сон. Разумеется, порой кто-то попадался на зуб тигру или погибал от змеиного укуса — зато не рисковал попасть в автомобильную аварию или пострадать от загрязнения окружающей среды. <…> В большинстве регионов Земли почти в любую эпоху собирательство гарантировало наилучшую для человеческого организма диету. <…> Инфекционные заболевания представляли для охотников и собирателей меньшую угрозу».

Порой при чтении текста Харари создается впечатление, что это вообще такой своеобразный троллинг: автор пишет роман от имени путешественника во времени, на самом деле сидящего за соседним кустом, а издатель успешно втюхивает нам свой продукт за солидные деньги, как образец нового слова в исторической науке. «Охотники и собиратели научились превосходно управляться не только с внешним миром — животными, растениями, подручными материалами, — но и с собственным телом и его органами чувств. Они различали самые тихие шорохи — не ползет ли в траве змея? Сквозь густую листву деревьев их зоркий взгляд различал плоды, птичьи и пчелиные гнезда. Сами люди передвигались бесшумно и экономно, они умели сидеть, ходить и бегать так, чтобы тратить минимум сил с максимальной отдачей. Живя в постоянном движении, они становились крепкими, словно марафонцы, и приобретали такую гибкость, о какой современный человек не может и мечтать. Даже после многолетних занятий йогой или кунг-фу».

К своим современникам Харари относится с откровенным презрением: «С появлением сельского хозяйства и промышленности образовались и ниши, где могли приткнуться “дурачки”. Появилась возможность выжить, трудясь, например, водоносом или на конвейере, и передать другим своим “глупые” гены». Странно, что автор не добавил сюда офисных сотрудников, перекладывающих бумажки… Впрочем, он ведь прекрасно понимает, что люди из офисов – это его основные читатели и покупатели, тогда как с водоносами можно не церемониться.

За одну ночь

Я, конечно, за кустом в обществе охотников и собирателей не сидел, поэтому не стану рассуждать, жили ли они полнокровной жизнью, как при коммунизме, или в вечном страхе, как пугливые зверюшки, ожидающие в любой момент смерти в когтях тигра. Но некоторые детали в красочную картину, нарисованную Харари, внести могу. Беда его концепции в том, что она предельно упрощена. Всю сложность мира автор пытается свести в небольшую книгу, за которую способен заплатить средний покупатель. И в этой картине не остается места, например, для проблемы питьевой воды. А ведь в давние времена люди гораздо чаще заболевали от «своей» плохой воды, чем от пришедших со стороны эпидемий. Заболевали и умирали, не зная даже, что им желательно сменить место проживания.

А еще была проблема запасов. Случаются ведь неурожайные годы. Не только в агарном обществе, но и в мире собирателей, когда полезные растения сгнивают от непрерывных дождей. А еще приходят вдруг ненадолго холода. Пусть даже подобные бедствия случаются не раз в пять лет и не раз в десять. Для столь идеализируемого Харари мира это означает гибель всего общества. Стопроцентную. И вновь возродится жизнь на этой территории лишь тогда, когда туда забредут племена со стороны.

Цивилизации смогли организовать производство продукции, которую можно хранить. Охотники и собиратели жили в соответствии с природой и умирали, как только она на них «гневалась». Переход к цивилизации в изложении Харари выглядит если не как грехопадение, то как глупость. Как коварный обман со стороны пшеницы, «убедивший» дурачков себя выращивать («Пшеница добилась своего, обманув беднягу сапиенса»). Но вот ведь странность: «дурачки» все, как один, в разных частях света поддавались обману со стороны пшеницы, риса, овец и коров, обеспечивавших минимальную стабильность жизни, но нигде не уцелели «умные» охотники и собиратели, которые, как птички небесные, не думали о завтрашнем дне.

Трудно понять, почему читатели относятся к книге Харари как к научно-популярному труду

Впрочем, Харари, конечно, понимает, что запасы пищи при цивилизации возросли. Но полагает, будто это вело лишь к размножению человечества за счет мук, претерпеваемых бедными домашними животными. Он столь гневно обличает людей, мучающих зверюшек, что вновь возникает мысль: а, может, это все-таки троллинг? «Куры-несушки, дойные коровы и тягловый скот, как правило, получают отсрочку и могут прожить много лет, но какой ценой? Рабство, жесточайший режим эксплуатации, образ жизни, совершенно чуждый потребностям и желаниям живого существа. Уж, наверное, быки предпочли бы свободно бродить в прерии вместе с другими быками и коровами, чем таскать груженые телеги и плуги, повинуясь кнуту возомнившей о себе обезьяны». Нет сомнения, что в вегетарианских кругах этот пассаж вызовет овации, но трудно понять, почему другие читатели относятся к книге Харари как к научно-популярному труду. Или огромные продажи по всему миру получены только за счет вегетарианцев, которых становится все больше?

Но нтересне другое. Посвятив в начале книги немало сил разоблачению ужасов аграрной цивилизации, в конце Харари вдруг пишет: «Отвечая на вопрос: “Удовлетворены ли вы своей жизнью в целом?”, — средневековый человек, скорее всего, поставил бы по десятибалльной шкале высокий балл». То ли в средневековой аграрной цивилизации дела вдруг пошли на лад по сравнению с цивилизацией древней. То ли эта удовлетворенность отмечается лишь в сравнении с нынешней нашей кошмарной цивилизацией, где нет равенства и где масса людей страдает от нищеты, которая (согласно логике книги Харари) и не снилась счастливым охотникам и собирателям.

Поскольку Харари излагает всю историю человечества, то в книге есть ряд странных моментов, характеризующих и иные эпохи. Про экономический взлет Запада он пишет просто: «А потом грянула научная революция, и появилась идея прогресса. Суть идеи в следующем: если признать свое невежество и вложить средства в исследования, дела пойдут на лад». В общем нет смысла обращаться к дискуссиям о причинах научной революции.

А дальше у сапиенсов совсем легко дело пошло: «В 1789 году французы чуть ли не за ночь переключились с мифа о божественном праве королей на другой миф — о власти, принадлежащей народу». За ночь! И нет никакой эпохи Просвещения.

Как сказал бы на этот счет Хлестаков, «легкость в мыслях необыкновенная». Как раз то, что надо для изложения всей истории человечества в одной книжке.