Выбор Теодора Шанина

ET продолжает публикацию цикла статей научного руководителя Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге Дмитрия ТРАВИНА о работах в области исторической социологии. Вспоминая выдающегося социолога Теодора Шанина, ET обращает внимание на одну из его работ – о квазипролетарской революции с крестьянской ментальностью.

Скончавшегося 4 февраля 2020 года на 90-м году жизни патриарха исторической социологии и крестьяноведения Теодора Шанина знали в основном как организатора науки, а не как ученого. Как создателя «Шанинки» (Московской высшей школы социальных и экономических наук), а не как автора фундаментальных работ. Не припомню, чтобы у нас когда-нибудь возникала мода на Шанина, как возникала, скажем, на Иммануила Валлерстайна, Дугласа Норта или Дарона Аджемоглу.

Русская доля

Тем не менее, он был, бесспорно, выдающимся исследователем. Хотелось бы сказать – российским, поскольку очень уж мало серьезные люди в нашей стране занимаются исторической социологией. Но был он российским лишь на одну треть, поскольку в неменьшей степени своей научной карьерой Шанин был обязан Израилю и Великобритании. А если принять во внимание, что родился он в 1930 году в Вильнюсе, который тогда являлся польским городом Вильно (и польский язык, кстати, являлся для Теодора родным), то, возможно, на долю России остается лишь одна пятая доля великого Шанина?

Но нет, пожалуй, это все же не так. Доля России в нем намного больше, поскольку в своих работах Шанин, в отличие от Валлерстайна, Норта, Аджемоглу, Майкла Манна, Френсиса Фукуямы, Чарльза Тилли и десятков других выдающихся исторических социологов, серьезно исследовал именно нашу страну. Для него она была не далекой европейской периферией, которой можно заняться лишь после того, как разобрался в событиях из английской, французской, испанской, немецкой и итальянской истории, а важнейшей развивающейся страной, демонстрирующей, что развивающийся мир может оказаться не совсем таким, как мир развитой.

Если Карл Маркс в «Капитале» писал, что «страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего», то Теодор Шанин, характеризуя Россию времен революции 1905 – 1907 годов, отметил, что она «стала местом, где была впервые в полной мере поставлена под сомнение универсальность западноевропейского опыта для остального человечества».

Я привел цитату из исследования Шанина «Революция как момент истины. Россия 1905-1907 гг. → 1917-1922 гг.» (М.: Весь мир, 1997), впервые появившегося в 1986 году на английском языке. На первый взгляд, эта книга выглядит как обычная работа по истории конкретной революции. Ну, может быть, как труд, посвященный изучению определенной эпохи – эры больших перемен в России. Однако автор рассуждает о задачах исторической социологии и, как мне представляется, эффективно решает некоторые из них.

Шанин оспаривает представление, будто существует «независимое от человеческого выбора и однолинейное развитие всех обществ вдоль магистральной линии». Сегодня мы сравнительно легко воспринимаем представление о сложности и нелинейности мира, но в середине 1980-х годов значение классического марксизма было еще весьма велико. И в СССР особенно. Поэтому упрощенные представления об однолинейности доминировали в интеллектуальной среде (по крайней мере, в нашей стране). И даже те, кто отрицали марксистский вывод о неизбежной победе коммунизма, находящегося в конце этой магистральной линии, часто саму однолинейность не отрицали. Как в силу приверженности привычной догме, так и из-за плохого знания истории различных стран мира.

Мир не превратится в универсальную советскую Россию, но он не превратится и в универсальный Техас

По мнению Шанина, мир не превратится в универсальную советскую Россию, но он не превратится и в универсальный Техас. Автор книги о русской революции, которую многие в 1980-е годы еще считали образцом для будущих революций по всему миру, настаивает на «большем принятии разнообразия, сложности и противоречивости человеческого мира». С его точки зрения, исследуемая им революция не копировала ни Великую французскую революцию, ни революции 1848-го. События 1905 – 1907 годов и, тем более, 1917 – 1922 годов во многом определялись специфическими чертами российской истории, а также конкретными действиями исторических акторов. Большое внимание Шанин уделяет формированию взглядов Петра Столыпина, Льва Троцкого, Владимира Ленина, демонстрируя, как эти яркие люди отходили при формировании своей практической политики от стандартных воззрений, определяемых социальной средой или доминирующей научной теорией.

Заканчивает свою книгу Шанин словами «Пока существует выбор, есть надежда». Эта фраза, наверное, идеально отражает всю методологию исследователя. Ленин выбрал не тот путь, который предписывал ему классический марксизм, и победил. У нас же, в свою очередь, есть шанс победить ленинизм и весь порожденный им последующий ужас, поскольку не железные законы истории сотворили власть КПСС и КГБ, а в основном умелое использование тех возможностей, которые имелись у большевиков в конкретной исторической ситуации. И четкий анализ этой ситуации, на мой взгляд, является главной научной заслугой Шанина.

Опорой большевиков в 1917 г. стали, скорее, молодые рабочие, недавно приехавшие из деревни

Квазипролетарский переворот

Согласно классическому марксизму, сознательный пролетариат совершает свою пролетарскую революцию, понимая, что ему нечего терять, кроме своих цепей. Шанин же показал, что в России опорой большевиков в 1917 г. стали, скорее, молодые рабочие, недавно приехавшие из деревни. Многие из них во время революции 1905 – 1907 годов еще жили, по всей видимости, на селе и готовы были крушить помещичьи усадьбы, демонстрируя, скорее, не знание железных законов истории, а склонность к русскому бунту, бессмысленному и беспощадному. Женщины и особенно влиятельные в сельской общине старики сдерживали порой этот безумный напор молодежи. Но когда бунтовщики оказались в городе, сила, которая сдерживала их, исчезла. Нормы жизни стали совершенно иными. На смену традиционным ценностям пришли ценности, проповедуемые разного рода пропагандистами.

В 1912 – 1914 годах, пишет Шанин, «обозначился раскол между старыми профсоюзными активистами, поддерживавшими в главном меньшевиков, и молодыми людьми, которые во время первой революции были детьми и подростками (причем это часто были сельские мигранты, только что приехавшие из деревни). Молодые мужчины в большинстве своем поддерживали большевиков и эсеров. Именно благодаря их поддержке большевики сумели упрочить свое влияние на петербургских заводах и фабриках в 1912 – 1917 гг., что стало решающим фактором в событиях рокового 1917 г. Можно по-разному гадать о причинах этого влияния, однако важно отметить, что опыт поражения и разочарований 1905 г., массовая безработица 1906—1910 гг. и зрелище неудачных попыток социалистов удержать свое организационное влияние в период "спада" мало значили для этой группы. Они жаждали бросить открытый вызов политике "малых дел" и связанным с ней настроениям».

В этом анализе революции переплелись и многолетний интерес Шанина к анализу крестьянской среды, и увлечение исследованием того, как меняются представления общества со сменой поколений. На мой взгляд, именно хорошее знание крестьянства помогло Шанину понять суть так называемой «пролетарской революции», поскольку совершили ее именно люди с крестьянской ментальностью, лишившиеся сдерживающих «скреп» сельской общины. Ленин и Троцкий, конечно, направляли революцию, понимая, что делать ее надо совсем не так, как полагали Энгельс и Каутский. Но никакой большевистский авангард не справился бы со столь сложной задачей, если бы в его распоряжении не оказалось в 1917 году достаточного числа «квазипролетариев» для совершения «квазипролетарского» переворота.

Конечно, далеко не все в книге Шанина пережило свое время. Так, например, вряд ли можно согласиться с его увлечением протекционизмом. Думается, что при взгляде на экономику он допускал, к сожалению, то самое упрощение реальности, с которым боролся при анализе истории. Он хорошо видел провалы рынка (особенно в развивающихся странах), но, возможно, не замечал, что провалы государства при проведении протекционистской политики могут быть не менее значительными.

Но протекционизм – это частность, практически не связанная с тем значением, которое и по сей день имеет книга «Революция как момент истины». Помимо всего прочего она учит нас искать ответы на сложные вопросы, отвергая простые и очевидные ответы, вытекающие из давно сложившихся представлений.