«Инерционный сценарий ведет нас в тупик»

В Высшей школе экономики обсудили перспективы экономического роста в условиях четвертой промышленной революции

В современных условиях экономический рост будет базироваться на наиболее полном использовании человеческого капитала, а не на вовлечении в оборот дополнительных ресурсов. Такие выводы содержатся в докладе «Промышленная революция и экономический рост», который на семинаре в Высшей школе экономики представил его автор – бывший министр экономики России и вице-премьер, профессор НИУ ВШЭ Яков УРИНСОН (на фото). В обсуждении приняли участие Наталья АКИНДИНОВА и Андрей НЕЧАЕВ.

Марина Затейчук    |   

 «На наших глазах рождается цифровая экономика, в которой процессы производства и потребления происходят посредством сбора, обработки и передачи гигантских объемов информации, причем передача эта осуществляется с помощью моделей объектов, а потому эту экономику часто стали называть интерактивной экономикой моделей», – подчеркнул Яков Уринсон в своем докладе.

При этом четвертая промышленная революция порождает новые проблемы. С интеграцией физического и цифрового мира появляется возможность повсеместного отслеживания и контроля нежелательных событий на планете посредством глобальных цифровых сетей – в отношении не только природных явлений (распознавание землетрясений, наводнений и др.), но и общественной жизни. Становится возможным выявление преступных действий, обнаружение и нейтрализация злоумышленников, но при этом и сами злоумышленники получают в свои руки весьма эффективные средства. «Поэтому особое значение будет иметь построение системы правомерного доступа к новейшим достижениям науки и техники, о чем очень много говорится, но, судя по всему, делается недостаточно», – отмечает Уринсон.

Экономику часто стали называть интерактивной экономикой моделей

В четвертой промышленной революции, по его мнению, особое значение имеет появление в 2009 году технологии блокчейн: «Эта технология гарантирует безопасность на уровне базы данных, поэтому она стала источником и техническим оператором цифровой валюты, которая эмитируется и обращается без управления и контроля со стороны системного регулирующего органа (центрального банка) и без коммерческого банка, обслуживающего конкретного собственника валюты». Современная банковская система, родившаяся в XVI веке и процветавшая до недавнего времени, на наших глазах перестает развиваться и отмирает.

Другой широко обсуждаемый элемент четвертой промышленной революции, сильно влияющий на всю экономику – «сланцевая революция», под которой понимается промышленная эксплуатация эффективных технологий добычи газа из залежей сланцевых пород. Такие же технологии, но в меньших масштабах применяются и для добычи нефти. Они стали осваиваться в США, а затем Канаде в начале XXI века. По некоторым оценкам, третье место в мире (после США и Канады) по добыче сланцевого газа занимает Китай. В Европе наиболее промышленно значимые запасы сланцевого газа имеются в России, Польше, Франции, Украине. «В России продолжается довольно острая дискуссия о целесообразности освоения запасов отечественного сланцевого газа. В РАН преобладает мнение, что у нас использование сланцевого газа целесообразно лишь для местных нужд там, где его разведка и добыча экономически более выгодны, чем строительство газопроводов», - отмечает Уринсон.

Одно из наиболее перспективных направлений четвертой промышленной революции – нанотехнологии. Сегодня они находят все более широкое практическое применение. Прежде всего, колоссальные эффекты они дают в медицине, это касается и развития сулящих прорывных достижений ДНК-нанотехнологии, освоения промышленного синтеза молекул лекарств и фармакологических препаратов. Есть также достижения в области производства компьютеров; в робототехнике – производятся нанороботы размером с молекулу, обладающие функциями движения, обработки и передачи информации, а главное – способные к воспроизводству; в материаловедении – это изготовление углеродных пластин толщиной в один атом с твердостью выше, чем у алмазов – всего несколькими граммами такого материала можно было бы покрыть территорию размером с футбольное поле. Уринсон приводит данные о том, что в 2015 г. объем продаж нанотехнологий на мировом рынке составил около 1 трлн долларов. Прогнозируется, что к 2020 г. он вырастет до более чем 3,5 трлн долларов. Нанотехнологии развиваются и в России.  Объем продукции наноиндустрии в целом по стране составил в 2016 г. 1236,2 млрд рублей, а экспорт продукции наноиндустрии превысил 287 млрд рублей.

Однако прежде чем развитие фундаментальной и прикладной науки, инвестиции в энергетику и энергосбережение, в продовольственный комплекс дадут реальную отдачу, пройдет значительный период времени, в течение которого мир ждет «турбулентное» развитие: медленный рост, чередующийся с торможением и рецессиями. В 2017 году, впервые за 10 лет после последнего финансового кризиса, все страны «Большой двадцатки» показывали положительные, хотя и невысокие темпы роста. В целом рост мирового ВВП составлял в 2017 году около 3,6%. По консенсус-прогнозу, мировая экономика вырастет примерно в два раза к 2042 году, увеличиваясь в среднем на 2,5% в год.

Выделяет Яков Уринсон и ряд системных проблем. В частности, это структурные диспропорции: «Наличие собственных природных богатств уже давно превратилось из нашего конкурентного преимущества на мировом рынке в серьезный тормоз экономического прогресса. Экспорт из России почти на 75% обеспечивается нефтью, газом, углем, металлами и минеральными удобрениями, в то же время страна критически зависит от импорта многих потребительских товаров и продовольствия, компьютеров и оргтехники, современных видов машин и оборудования.

Отечественные предприятия неконкурентоспособны на внешних рынках, так как по существу не владеют современными технологиями. Сегодня они развиваются не за счет освоения новых технологий, а в основном за счет добывания бюджетных денег и соответствующего общения с госчиновниками. Предпринимательская активность в стране и приток иностранных инвестиций тормозятся высокими институциональными барьерами, главные из них – незащищенность прав частной собственности, недобросовестная конкуренция (зачастую административный ресурс заменяет инновации), отклонения от верховенства закона и неудовлетворительное судопроизводство, высокие транзакционные издержки, коррупция. «Все это объясняет, почему, обладая весомыми конкурентными преимуществами (природные ресурсы, восьмое место в мире по размеру внутреннего рынка, накопленный интеллектуальный потенциал), Россия, по результатам международных сопоставлений ОЭСР и Евростата, находится в восьмом десятке стран по размеру валового внутреннего продукта по паритету покупательной способности на душу населения. Качество же таких социальных благ, как услуги здравоохранения, общего и профессионального образования, за последние 10 лет только снижалось. По обобщающему индексу развития человеческого потенциала Россия занимает 66-е место в мире», – отмечает Уринсон. Поэтому, по его словам, растет число россиян, желающих эмигрировать.

 «Сегодня мы стоим перед выбором: постепенное движение по инерции или решительная модернизация всей социально-экономической системы. На мой взгляд, инерционный сценарий ведет в тупик. В стране нет единства влиятельных политических элит, а потому постепенные реформы вполне могут быть заблокированы правящей бюрократией», – приходит к выводу автор доклада.

В современных условиях темпы экономического развития будут базироваться не на вовлечении в оборот дополнительных материальных и трудовых ресурсов, а на интеллектуальных технологиях и наиболее полном использовании человеческого капитала. «Если раньше, – продолжил Уринсон, – в течение многих веков, научно-технический прогресс материализовался в основном в сельском хозяйстве, металлургии, машиностроении и энергетике, то теперь драйверами становятся образование, наука, здравоохранение, IT, био- и нанотехнологии». Если в XX в. главным двигателем научно-технического прогресса были крупные корпорации (прежде всего военно-промышленные), то сегодня все больше инноваций зарождается на малых и средних предприятиях. «Переход к новой модели функционирования – нетривиальная задача для любой экономики. В России этот путь будет еще более сложным в силу ресурсной ориентированности нашего народного хозяйства. Большие сомнения вызывает и способность сложившейся у нас «вертикали власти» своевременно и адекватно реагировать на изменения. Но эти изменения неотвратимы и надо сделать все, чтобы они прошли без потрясений и эффективно», – заключил Яков Уринсон.

 Директор института «Центр развития» НИУ ВШЭ Наталья Акиндинова согласна с тем, что инерционный сценарий тупиковый и ведет Россию к отставанию, но нынешний сценарий, по которому развивается страна, на ее взгляд, уже нельзя назвать инерционным. «К сожалению, в начале 2000-х годов с исчерпанием восстановительного роста и прекращением в то же время быстрого роста цен на нефть темпы роста экономики, как и доходов населения, замедлились, что привело к исчерпанию старого общественного договора – рост благосостояния в обмен на лояльность – и привело к формированию с 2011-2012 до 2014 г. новой модели социального контракта (лояльность в обмен на защиту от внешних угроз)». Акиндинова называет нынешнюю модель «осажденной крепостью». Эта модель, по ее словам, в ряде аспектов существенно отличается от инерционного сценария – прежде всего, сокращением части внешнеэкономических отношений (причем не в части торговли нефтью и газом, а именно в отношении технологического развития, контактов в научной сфере и привлечении инвестиций и т.д.). «Также важнейший сдвиг произошел в целеполагании, т.е. подмена большого количества экономических стимулов, экономической мотивации на политическую: политика, стимулирующая население отказываться от ориентации на рост потребления, отказ от потребительского выбора», – подчеркнула Акиндинова, которая уверена, что все эти аспекты еще больше ограничивают возможности российской экономики пойти по пути именно технологической революции.

Бывший министр экономики России Андрей Нечаев считает, что в нынешней экономической и технологической ситуации понятие «промышленная политика» теряет смысл в своем традиционном понимании. По мнению Нечаева, принципиальный вопрос состоит в следующем: возможна ли экономическая модернизация без модернизации институтов и без модернизации политической системы. «Почти уверен, что в лучшем случае в ближайшие годы нас ждут отдельные меры в узкой экономической области. Ни политическая модернизация нас не затронет, ни модернизация институтов нам всерьез не грозит. И вообще, боюсь, что все экономические реформы сведутся к повышению налогов», – говорит Нечаев.

Кроме того, он считает, что курс на самоизоляцию закрывает России возможности для серьезного модернизационного рывка: «Сейчас уровень технологий, научного потенциала в России таков, что в условиях железного занавеса, который мы вокруг себя построим (или вынудим наших потенциальных партнеров его построить), мы этот рывок не осилим. Может быть, организовав по какому-то принципу «шарашки» по двум-трем направлениям, мы прорыв обеспечим, но то, что мы не обеспечим конкурентоспособность в области высоких технологий по широкому фронту при такой системе – совершенно очевидно». Также Нечаев полагает, что российские экономические ведомства и крупные компании закрывают глаза на то, что экономика изменилась, а еще через 10 лет изменится еще сильнее. Он уверен, что успехи энергосбережения, альтернативная энергетика приведут к существенному снижению спроса на традиционные углеводороды, не говоря уже о конкуренции со сланцевым газом и сланцевой нефтью. «Современные технологии производства, переработки, транспортировки и потребления газа лишили нас главного предмета нашей гордости – заслонки, газ отвязался от трубы. И мы предпринимаем нечеловеческие экономические, дипломатические усилия по строительству Северного потока-2, Южного потока… А они через 10 лет никому не нужны будут. Еще не факт, что вообще этот наш газ будет кому-то нужен, – говорит Нечаев, – Мы не просто потеряли ориентир, мы живем в иллюзорном мире и боремся за решения, которые не имеют перспективы, тратя на это деньги, дипломатические и организационные усилия».