«Кризис стал устойчивой характеристикой повседневного существования»

На научной конференции Левада-Центра определяли тренды массового сознания

Социальное самочувствие в стране в целом и реакция населения на проблемы пенсионной системы – в частности. Об этом говорили на ежегодной конференции Левада-Центра «События и тенденции 2018 года в общественном мнении».

Марина Затейчук    |   

Открывая конференцию, директор Левада-Центра Лев Гудков говорил о динамике общественного мнения и формирующих его ключевых событиях. Он вывел «краткую формулу и общий тренд», которые характеризуют сегодняшнее массовое сознание общества: «Жить трудно, но можно терпеть». Это, по словам Гудкова, свойство «социально-психологического фона», когда «ситуация безальтернативна и изменить жизнь нельзя, а стоит лишь проявлять стойкость, терпение и приспосабливаться к обстоятельствам».

Массовое недовольство, которое проявилось в связи с пенсионной реформой, быстро снижается, потому что нет движущей силы, которая смогла бы «артикулировать» этот протест. По данным Левада-Центра, в последние месяцы только 23-27% опрошенных заявляют, что готовы принять участие в акциях протеста «против снижения уровня жизни», а интерес к политике в целом носит лишь «декларативный, зрительский характер».

Вместе с тем, отмечает социолог, в обществе изменилась «структура неудовлетворенности» положением дел в стране: «Если еще не так давно после роста цен и бедности на третьем месте был страх войны, то теперь на эту позицию у респондентов вышла проблема коррупции».

Недовольство граждан своим социальным положением «переместилось в средние города центральной России», утверждает Лев Гудков. «И по всем характеристикам речь идет о недовольстве «средних» – это люди со средним образованием, средними доходами и средней квалификацией. Такая категория обладает крайне низкой степенью самоорганизации, поэтому недовольство носит хронический характер. Для действующей власти это не представляет угрозу», – сказал директор Левада-Центра.

О реакции на современную пенсионную реформу говорила замдиректора Института социальной политики НИУ ВШЭ Оксана Синявская. Отметив, что с 1991 года страна «находится в состоянии перманентного изменения правил пенсионного обеспечения», она выделила несколько принципиальных из них. Во-первых, в 1991-1992 годах была предпринята попытка внедрить принципы социального страхования – создать внебюджетный пенсионный фонд и ввести экономически обоснованные взносы с работодателя и работника. Во-вторых, в 2002 году начался процесс формирования многоуровневой пенсионной системы на иных принципах – ухода от расчета пенсии в пропорции к стажу и заработку и увязывания ее размера с объемом уплаченного взноса. «Если реформа 2002 года была ориентирована на будущее поколение пенсионеров, то со второй половины нулевых произошел разворот государственного внимания в сторону действующих пенсионеров, в сторону понимания того, на каких принципах должна быть основана пенсионная система с постепенным отказом от идеи формировать накопления, но одновременно более активным реформированием распределительной пенсионной системы», – поясняет Синявская.

При этом она отмечает, что «изменения в пенсионной системе всегда используются в интересах государства», которая либо выполняет функцию амортизатора экономического кризиса, либо выступает заложницей экономических реформ. А «постоянное изменение правил игры ведет к тому, что горизонт планирования у всех участников пенсионной системы оказывается очень коротким».

Несмотря на «множественность изменений», говорит Синявская, реальный размер пенсий обеспечивает лишь минимальные стандарты выживания: «Не удается ни кардинально улучшить долю пенсий по отношению к зарплате, ни оторваться от величины прожиточного минимума. При этом в обществе сохраняется значительный запрос на государственное пенсионное обеспечение. По последним опросам, 98% респондентов разных социально-демографических групп считают, что государство должно обеспечивать нормальный уровень жизни старикам, 40% считают, что нужно больше денег тратить на пенсии, чем сейчас.

Население исходит из предположения о том, что «деньги есть»

Государство, по мнению Синявской, исходит из парадигмы «денег нет», и поэтому предлагает искать возможности повышения эффективности за счет ограничения роста доходов, в том числе в жертву приносится идея о пенсионных накоплениях, потому что денег на финансирование перехода к ней тоже нет. Население же исходит из предположения о том, что «деньги есть», а значит, есть возможность перераспределения.

Профессор кафедры экономической и социальной географии МГУ Наталья Зубаревич, продолжая тему социального самочувствия, отмечает изменения в структуре потребления населения. В 2006-2014 гг. в большинстве регионов наблюдалось значительное сокращение доли расходов на питание (по сравнению с 1998-2000 гг.), а в 2015-2017 гг. «начался возвратный сдвиг в сторону ее увеличения». «Жить стали хуже, на еду стали тратить больше», –полагает Зубаревич. Кроме того, в структуре потребления произошло увеличение доли услуг, но это платежи по «вынужденным» услугам. Мы видим, какую нагрузку имеет население по вынужденным платежам за услуги, это ЖКУ, транспортные расходы».

Денежные доходы населения, продолжает Зубаревич, устойчиво падают с 2014 г. (суммарный спад доходов за 2014-2018 гг. составил 12%). При этом, начиная с 2017 г., потребление растет. «Когда начинаются тяжелые времена, первое, что делают россияне – затягивают пояса. Затянул – дырка, две дырки, три дырки, а потом терпение заканчивается и начинается фантастический с учетом падения доходов рост потребления». Происходит это за счет второго кредитного пузыря. «У нас был пик накопленной задолженности по кредитам в 2014 г. (11,3 трлн рублей), за это мы и поплатились в кризис 2015 г. Вроде бы ушиблись, зарубки на теле остались, но все забывается быстро. Страна в этом смысле действительно живет сегодняшним днем. И вот вам второй пик – почти 15 трлн накопленной кредитной задолженности в 2018 г.», – отмечает эксперт, добавляя, что объем выданных за прошлый год кредитов вырос на 35%. При этом кредитная нагрузка (отношение задолженности по кредитам к годовым доходам населения) в 2018 г. оказалась выше, чем в 2014 г. практически во всех регионах. «Население пошло вразнос: доходы падают, а кредитов оно уже набрало много. И в этом смысле страна практически не дифференцирована по территории: «Авось отдам, найду деньги» – это диагноз», – утверждает Зубаревич.

При этом она обращает внимание на то, что единственные регионы с низкой кредитной нагрузкой – Дагестан, Ингушетию, Чечню. «Банки жестко ограничивают выдачу любых кредитов на территории этих республик», – поясняет эксперт.

Если говорить о жилищном кредитовании, то объем просроченной задолженности пока еще не критичен, однако в 2018 г. 40% всех ипотечных кредитов было выдано с первоначальным взносом в 20% и меньше. То есть этот риск перенесен на будущее.

По мнению большей части населения, высказываемому в ходе опросов, страна пребывает перманентно в состоянии экономического кризиса. Этому было посвящено выступление руководителя отдела изучения потребления и уровня жизни Левада-Центра Марины Красильниковой. Она в своем исследовании рассмотрела, как формируются эти субъективные оценки.

Отвечая на вопросы о состоянии экономики страны, российские граждане, прежде всего, принимают во внимание личные обстоятельства – доходы семьи, возможность поддерживать привычный уровень жизни, стоимость жилищно-коммунальных услуг, темпы роста цен и т.д., и лишь на самом последнем месте – макроэкономические показатели и то, как они освещаются в СМИ, рассказывает Красильникова.

Три четверти населения считают, что сейчас страна находится в состоянии экономического кризиса   

При формировании мнения о том, что закончился ли кризис, более значимым для людей индикатором, чем цены и валютный курс, становится возможность позволить себе отдых и развлечения. Кроме того, таким индикатором является также увеличение объема работы, т.е. показателем является ситуация в компании, которую работники хорошо отслеживают, отмечает Красильникова.

Чаще других констатируют кризис москвичи и образованные граждане

Согласно опросу, проведенному осенью 2018 г., лишь каждый пятый респондент не смог ответить на вопрос о том, как именно кризис 1998 г. повлиял на материальное положение его семьи. На вопрос о том, были ли кризисы после 1998 г., большинство (41%) респондентов сказали, что были, но затруднились указать временные рамки, еще 14% считают, что с тех пор страна все время в кризисе и только каждый пятый смог назвать даты повторных кризисов (две трети из них назвали один кризис – 2008-2009 гг, и треть назвали два кризиса – 2008 и 2014 г.). Но на вопрос о том, закончились ли эти повторные кризисы, люди либо отвечают, что они продолжаются, либо не могут назвать год их окончания. «Если суммировать все эти высказывания на три вопроса, то получается, что 51% опрошенных считают, что после 1998 г. страна все время пребывает в кризисе, второй по популярности  ответ – 38% – затрудняются ответить, только 7% опрошенных говорят о том, что кризисов больше не было», – отмечает Красильникова.

 

По ее словам, и те респонденты, которые считают, что страна все время в кризисе, и те, которые в состоянии различить периоды экономической динамики, мало отличаются друг от друга по своим базовым характеристикам. «Но чаще других констатируют кризис москвичи и образованные граждане, реже – молодежь, сельские жители, обеспеченные граждане. Москвичи гораздо чаще говорят о том, что страна находится в кризисе: если в среднем об этом говорят 51%, то среди московских жителей – почти 70%», – приводит данные Красильникова. 

При такой оценке экономического положения, россияне сохраняют оптимизм: «Это иррационально, но, с точки зрения обществоведа, это вполне правильное объяснение того, как же жить там, где бесконечный кризис – только надеждами на будущее».

Красильникова приходит к выводу о том, что экономический кризис стал устойчивой характеристикой повседневного существования для большей части населения, в общественном сознании «чрезвычайность превратилась в обыденность».