Пандемия в экономическом, социальном и гуманитарном измерениях

В издательстве Института Гайдара выходит монография «Экономика и экономическая политика в условиях пандемии», подготовленная экспертами ИЭП и РАНХиГС, научный редактор издания – Алексей Кудрин. ET предлагает читателю предисловие к книге. Его авторы – Владимир ГУРЕВИЧ и Андрей КОЛЕСНИКОВ.    

Хотя признание уникальности «пандемического кризиса» стало практически всеобщим, сложно говорить о каких-либо устоявшихся дефинициях этого глобального феномена, эффект которого не только пролонгирован на неопределенное время, но и приобретает, судя по всему, фундаментальный характер.

В представленной монографии, подготовленной сотрудниками Института экономической политики им. Е.Т. Гайдара и РАНХиГС при Президенте РФ, исследователи-экономисты, отмечая, что данный кризис не является циклическим или структурным, предлагают не сравнивать его ни с Великой депрессией, ни с глобальным финансовым кризисом 2007-2009 гг. Более убедительна, по их мнению, параллель с ситуацией конца Второй мировой войны и сразу после ее окончания, то есть периодом 1944-1946 гг., когда экономическая динамика определялась внеэкономическими факторами. С медийной же точки зрения можно согласиться с определением, предложенным экспертами МВФ: «Великая изоляция» (The Great Lockdown). Текущий кризис – по сути, гуманитарный, он носит фактически междисциплинарный характер, что и предопределило проблематику монографии, включающую в себя далеко не только экономические, финансовые, промышленные или торговые аспекты происходящего.

Итоги первого года борьбы с пандемией позволяют говорить о нескольких моделях поведения стран и правительств – от «китайской» до «шведской». При этом меры, успешно работавшие в одной стране, оказывались малоэффективными в другой. Общим же являлась определяющая роль государства и его расходов. Масштабы государственной поддержки – значительные в большинстве экономик – в развитых странах обеспечивались в основном проведением ультрамягкой монетарной и активной фискальной политики, включая широкое использование нетрадиционных денежно-кредитных мер. Можно сказать, что одним из непосредственных следствий пандемии стала перспектива глобального использования подобных мер как минимум в ближайший период, а также во многом связанный с этим рост риска глобального финансового кризиса и инфляционных угроз. 

Специфический характер протекания кризиса в России, проявивший себя в относительно умеренном падении ВВП, обусловлен не только сравнительно низкой долей в ее экономике малого и среднего бизнеса – наиболее уязвимого при такого рода турбулентности. Серьезное значение имело и отсутствие в России к началу 2020 г. двух факторов, игравших важную негативную роль в кризисном развитии событий в 2008 и 2014 гг., – «перегретости» экономики и неравновесности курса рубля.

К неожиданным эффектам пандемического кризиса в России можно отнести некоторое снижение показателей доходного неравенства, что обусловлено акцентом на поддержку семей с детьми: доходы этой категории населения сократились в меньшей степени, чем в других социальных группах. Однако возросли риски бедности среди низкооплачиваемых работников, а также тех, кто формально не был уволен, но потерял в заработке. В целом эпидемиологический кризис дополнительно актуализировал проблему борьбы с бедностью, которая в рамках устоявшейся системы социальной поддержки не выглядит сколько-нибудь перспективной.

Поистине экзистенциальный характер приобрели проблемы в сфере медицины и системе здравоохранения, которая практически нигде не обладала достаточным «запасом прочности» для встречи с подобным заболеванием. Новый вирус оказался и заразнее, и смертоноснее, чем самые опасные инфекции, с которыми развитые страны имели дело в современной истории. Более того, оперативное наращивание мощностей здравоохранения, крупнейшая со времен Второй мировой войны мобилизация в борьбе с пандемией негативно сказались на доступности медицинской помощи по иным направлениям.

При этом сам характер эпидемии не только объективно ограничивал работу предприятий и целых отраслей, радикально влиял на логистику и использование устоявшихся торгово-экономических связей, но и стимулировал выбор ограничительной, протекционистской и изоляционистской политики. И без того ослабленная геополитическими и торговыми конфликтами система многостороннего сотрудничества подверглась дополнительным испытаниям. Фактически мир столкнулся с кризисом глобального сотрудничества в тот самый момент, когда нуждался в этом сотрудничестве в наибольшей степени за все последние десятилетия.

Информационный шум не позволяет заглянуть за горизонт даже одного года. Сегодня мы считаем, что государство вернулось и без него развитие экономики невозможно. Но где пределы рациональности государственных расходов и откуда государство, в конце концов, берет доходы – не из частного ли сектора? Большое государство помогает своим гражданам, но не забирает ли оно в обмен на поддержку их права и свободы? Системы слежения предотвращали распространение инфекции, но не станут ли они теперь останавливать распространение свободных мнений, не придет ли вместе с ускорившейся дигитализацией человеческих функций Большой брат, цифровой авторитаризм, причем в самых развитых демократиях? Региональные и социальные различия в результате пандемии получили теперь новое измерение – цифровое неравенство, в том числе в образовательных практиках.

Расхожая фраза «Мир уже никогда не будет таким, как прежде» -- весьма эффектная, но вот вопрос – а каким будет этот мир? Предсказания сегодняшнего дня по поводу ситуации в экономике послезавтра нередко опровергаются уже днем завтрашним – никогда еще прогнозы не только экономистов, но и представителей других социальных и даже естественных наук до такой степени не напоминали гадания на кофейной гуще. Характер инфекции, специфика ее распространения, сама природа пандемии и ее биологические, психологические и политические эффекты до конца не исследованы.

Пандемический кризис вынуждает задуматься об эффективности отраслей, развивающих и защищающих человеческий капитал. А также – о точности выбора приоритетов в бюджетной политике, в том числе с учетом мировых экономических, демографических, гуманитарных трендов. Ковид, при всех его крайне негативных эффектах, вернул в центр внимания и государств, и обществ человека. Что изменит столь длительный коронакризис в демографических трендах, в рождаемости и смертности, в показателях продолжительности жизни, наконец? Что произойдет с характером отношений людей, соблюдающих социальную дистанцию, видящих друг друга почти исключительно в масках и на экранах гаджетов, которые заменяют теперь непосредственное общение? Как изменится – и навсегда ли – качество контактов «учитель-ученик», «преподаватель-студент»? И это лишь некоторые из новых тревожных вопросов, на которые нет четкого ответа.

Поначалу казалось, что коронакризис будет объединять народы независимо от особенностей национальных экономических и политических систем. Объединения не получилось – во всяком случае пока. Больше того, пандемическая фрустрация нередко провоцировала недоверие к «чужакам», несущим вирусы. В фокусе дискуссий оказалась деглобализация. Проявлялась она самым причудливым образом, в том числе в виде своего рода «прививочного национализма» или в росте привлекательности популистского и консервативного дискурсов, что становится заметным, например, в Великобритании и Франции. И это притом, что обособленность в период локдаунов неожиданным образом вписала разные страны в единый мировой контекст: угрозы и вызовы оказались для всех, по сути, общими. Возможно ли научиться отвечать на них сообща? Это, пожалуй, главный вопрос, который поставил перед человечеством беспрецедентный пандемический кризис.