Парадигма мировой энергетики изменилась: готова ли Россия?

За счет чего будет пополняться российский бюджет, если нефтегазовая сфера перестанет быть источником доходов? Как можно оценить экспортные потери страны? Идет ли дело к всеобщей декарбонизации? Эти и другие темы обсуждали участники онлайн-заседания Экономического клуба ФБК Grant Thornton на тему «Россия без нефти: рецепты выживания». 

Марина Затейчук   |   

Директор Института стратегического анализа ФБК Grant Thornton Игорь Николаев констатирует, что российская экономика остается сырьевой: «Пока шла дискуссия о том, что нефть дает российской экономике  зависимость или конкурентное преимущество, этот вопрос был поставлен ребром». Во втором квартале спрос на нефть сократился на 20-25%: «ОПЕК исходила из того, что восстановление начнется к концу этого года-началу следующего. В таком случае спрос восстановится, и в нашей жизни ничего сильно не изменится». При этом, уверен эксперт, до прежних объемов спрос не восстановится «в обозримом будущем»: «Объем  «невосстановления» составит 9-10% или 9-10 млн баррелей в сутки к концу года».  

Коронавирус заставил российскую экономику если не слезть с нефтяной иглы, то серьезно подвинуться 

Для российской экономики нефть все равно остается ключевой отраслью, но ее вес объективно снижается. В качеств альтернатив можно назвать лишь сельское хозяйство и пищевую промышленность, которые себя хорошо проявили в нынешний кризисный период. «Коронавирус заставил российскую экономику если не слезть с нефтяной иглы, то серьезно подвинуться. Но нефть как была, так и есть  наше богатство и наше конкурентное преимущество»,  делает вывод Николаев.  

Партнер Rusenergy Михаил Крутихин к краткосрочным факторам, влияющим на нефтяную отрасль, относит возможность возвращения второй волны коронавируса в некоторых странах. Вторым фактором он называет рецессию «в отдельных экономиках». Третий фактор  это явное переполнение хранилищ автомобильного и авиационного топлива. Крутихин приводит данные статистики США, согласно которым лишь на 10% от докризисного уровня восстановилось число авиационных пассажиров и на 15%  число путешествующих автомобильным транспортом. «Восстановления-то пока значительного мы не видим. Но мы видим, что на рынок готова поступить дополнительная нефть»,  отмечает эксперт. В частности, дополнительные поставки могут прийти из Ливии, где происходит «если не примирение, то доступ каких-то сил к нефтяным мощностям, которые способны хотя бы отчасти восстановить экспорт». Это может в ближайшей перспективе добавить рынку около 400 тыс. баррелей в сутки. В случае роста нефтяных цен до $40-45 за баррель, начнется частичное восстановление добычи в американской сланцевой отрасли. «Они гибкие, им быстро это удастся сделать. А это дополнительная нефть на рынке»,  комментирует Крутихин. 

Еще один фактор, влияющий на ситуацию, на его взгляд  это волна хеджирования (в частности, в Мексике), которая добавляет волатильности на рынках фьючерсов. Эксперт полагает, что «скорее всего, мы во втором и в третьем квартале увидим очень сильную игру и прыжки вверх-вниз в ценах этих контрактов».  Кроме того, встревожены переработчики: «На НПЗ по всему миру маржа переработки становится минимальной и вообще уходит в минус  при некотором взлете цены они начинают страдать». 

Говоря о долгосрочных перспективах, Крутихин отмечает, что назревает переход к безуглеводородной энергетике: «Мы наблюдаем усилия европейских стран по координированному переходу к «зеленой» энергетике. И многие правительства уже начинают деньги выделять, и планы на будущее строить с тем, чтобы скорее, возможно, осуществить то, что они намечали на 2050 г.  так называемую декарбонизацию».  

Крутихин напоминает, что Россия согласилась уменьшить добычу в рамках соглашения ОПЕК+, и, судя по независимым оценкам, ей это удается: «Общими усилиями, как ожидается, весь ОПЕК+ может до конца года в среднем убрать 6 млн баррелей в сутки. Это не 20-25 млн баррелей излишней нефти, но, тем не менее, это какое-то облегчение». 

Пока Россия сокращает добычу в краткосрочном режиме: компании манипулируют с добычей на наиболее продуктивных скважинах. Но, по словам Крутихина, новое соглашение об очередном сокращении может привести к тому, что нефтяным компаниям, придется начать выводить из строя старые, обводненные скважины со старым оборудованием. Тогда восстановление уровня добычи для компаний окажется нерентабельным. Уже сейчас компании отказываются от участия в новых проектах  они могут стать окупаемыми через 7-15 лет.   

«Российская добыча будет скользить вниз. Все помнят предсказание Министерства энергетики о том, что к 2035 г. Россия потеряет 40% своей добычи из-за качества запасов в условиях неизменяемого налогового режима. Оптимизма здесь нет никакого»,  отмечает Крутихин.  

Доктор экономических наук, профессор Андрей Конопляник предложил продолжить разговор в терминах «эффективной адаптации к меняющимся реалиям». «Каменный век закончился не потому, что кончились камни, и нефтяная эпоха закончится не из-за отсутствия нефти»,  говорит экономист. Он согласен с тем, что пандемия обрушила спрос, но уверен, что его сокращение началось раньше. «Россия без нефти», с точки зрения Конопляника,  неверный посыл, если его рассматривать как предсказание исчезновения нефти из энергобаланса: «Нет, мне кажется, она там обязательно останется. Но произойдет второй этап сжатия конкурентной ниши для нефти с усилением числа конкурентных игроков для этой ниши». 

Он видит здесь аналогию с тем, что происходило после 1970-х годов, когда начался переход от «энергорасточительной» экономики к «энергоэффективной». Конопляник полагает, что «сейчас мы движемся в общество, которое, наверное, будет построено на принципах разумной достаточности». По его словам, начинается отказ от углеродоемкой экономики, сопровождаемой выбросами СО2, в пользу низкоуглеродного или безуглеродного развития, без выбросов СО2: «Добавился еще один измеритель эффективной экономической деятельности, к которому, естественно, нужно приспосабливаться».  

Для промышленно развитых стран климатическая проблема изначально стоит более остро  они раньше начали индустриализацию. Для них переход на технологии с меньшими или нулевыми выбросами СО2 (и дальнейшее повышение энергоэффективности в том числе на основе цифровизации)  это уже генеральный путь. Известны многие примеры тех преимуществ, которые он может давать, но начальный посыл для декарбонизации во многих случаях  это сильная политическая мотивация, особенно в странах-импортерах ЕС, подчеркивает эксперт: «Это замена грязных якобы импортных молекул на чистые отечественные электроны… Если в городском пассажирском транспорте это электромобили, то в европейских грузоперевозках (а в ЕС 70% перевозок  это грузовые перевозки)  это переход на сжиженный природный газ и водород. На него постепенно идет перевод и грузового транспорта, и железнодорожного, и морского, и авиационного».  

По мнению Конопляника, произошла смена парадигмы развития мировой энергетики, по крайней мере, на уровне промышленно развитых стран, которые перешли от ожидания пика предложения к ожиданию пика спроса: «Не все имеющиеся на сегодня доказанные извлекаемые запасы могут оказаться востребованными рынком в перспективе». Он делает вывод о долгосрочном тренде снижения цен.  

Заведующий лабораторией структурных исследований РАНХиГС Алексей Ведев напомнил, что в марте Россия столкнулась сразу с тремя шоками  коронавирусом, падением цен на нефть и падением темпов роста мировой экономики. Эти шоки воздействовали на спрос и на предложение. «Здесь возникает методологически неопределенная дискуссия  предполагается выйти из кризиса и обеспечить рост. А это две разные задачи», - обращает внимание Ведев. Он полагает, что за кризис надо «просто заплатить общественными деньгами», источником которых может быть как Фонд национального благосостояния, так денежная эмиссия и внутренний долг. Для эксперта очевидно, что это будет L-образный кризис: после резкого падения (прежде всего, во втором квартале) будет происходить медленное восстановление. Не только из-за объема потраченных средств, но и по психологическим причинам осторожная, сберегательная модель поведения населения пока сохранится. 

Он обращает внимание на то, что с проблемой выхода на траекторию экономического роста мы столкнулись еще в ноябре 2019 г. Тогда главные экономические ведомства страны разошлись в оценках ситуации. Сейчас их позиции кардинально изменились и сблизились. «ЦБ уже не рассматривает нейтральную реальную процентную ставку 2-3%, а говорит, скорее, о нулевой. Минфин полностью изменил бюджетную политику. Бюджетный дефицит является нормой. И в общем-то это правильно, потому что бюджетный дефицит означает, что государство больше дает экономике, чем забирает»,  поясняет Ведев. Необходимо изменить структуру бюджетных расходов. Вопрос об увеличении заимствований и госдолга уже поставлен. «Обсуждаются параметры экономической политики. И здесь мне кажется принципиальным момент, который определит экономическую политику на ближайшие три года  это разделение антикризисных и стимулирующих меры. Пока понимания этого нет»,  заключает экономист. При  том, что уже сейчас важно прописать и новый подход к прямым иностранным инвестициям, пересмотреть внешнеэкономическую политику, разобраться с проблемами банковской системы, где преобладают госбанки. «Складывается впечатление, что у нас из десяти банков девять  государственные. Как удобно: кризис  все банки под козырьком, они государственные, они выполняют приказы. Давайте такую банковскую систему и оставим, она же хорошо работает»,  иронизирует Ведев. По его словам, это абсолютная провокация с учетом дуализма банковской системы: это сектор, создающий добавленную стоимость, но вся прибыль банковской системы  это издержки всей остальной экономики.  

Нефтяная игла никогда никому не мешала проводить модернизацию  

1,5-1,7% в год  это потенциальный темп роста российской экономики, и при неизменности инвестиционной активности за его пределы не выйти. Поэтому экономист не видит оснований для ожиданий роста на 3% в 2023 году: «Думаю, что в этом году мы упадем больше, чем вырастем в следующие два года. В 2023-м мы только выйдем на уровень 2019-го»,  полагает он.  

Ведев отмечает, что он всегда был за то, чтобы экономика была двухслойной по типу норвежской модели. «Мне кажется, по большому счету нефтяная игла никогда никому не мешала проводить модернизацию обрабатывающей промышленности. Более того, это делать легче при ценах $100 за баррель, чем $30 за баррель»,  говорит эксперт.   

Главный редактор economytimes.ru Владимир Гуревич обратил внимание на то, что в последние годы очень много сил тратится на самоуспокоение: «Сначала мы говорили, что сланцевая нефть  это фейк, и из нее ничего не получится. До этого мы говорили, что сланцевый газ не является ничем существенным. Затем  что мировая торговля сжиженным газом не изменит мировой рынок. Потом мы стали говорить, что электромобили  это очень дорого и неэффективно». Ему такая позиция понятна: отрицание  типичная реакция на неприятности. Но при этом, по его словам, в структуре российской экономики (в том числе и ТЭКа) за последние 10 лет ничего, по сути, не изменилось. Гуревич считает зависимость российской экономики от нефти и газа тотальной. «Обычно приводят такие цифры: 45-50% федерального бюджета и 65%-67% внешней торговли  это нефть и газ. На самом деле эта оценка не вполне адекватная. У нас в огромной степени зависит и бюджет регионов от нефти и газа, и состояние важнейших отраслей (машиностроение, строительство, транспорт и металлургия). Если убрать нефтегаз как заказчика, то мы получим совершенно другую картину зависимости. Поэтому она на самом деле, по сути, является тотальной»,  поясняет он. Он полагает, что доказательством нежелания что-либо менять является недавно принятая  Энергетическая стратегия России до 2035 года: «Это стратегия   такая же, какой мы видели всю экономику, ее структуру и мировую экономику 5, 15 и 20 лет назад». 

Исходя из того, что новая ситуация в мировой экономике и глобальный энергетический переход неизбежны, он задает вопрос о том, как можно оценить в цифрах потери для нашего экспорта и экономики в целом. Сам Гуревич оценивает долгосрочные ежегодные потери экспорта в $100 млрд, а при экстремальном развитии событий до 200 млрд. (от уровня 2018 г.). Он согласен с Николаевым, что никаких компенсаций и замен во внешней торговле пока нет, кроме сельского хозяйства. «В наших нацпроектах есть цифра  к 2024 году увеличить аграрный экспорт с 20 до 40-45 млрд. Не знаю, получится ли к этому сроку, но теоретически на десятилетие можно рассчитывать на такую компенсацию  плюс 20 млрд в год»,  заключает Гуревич. 

Он считает, что риски структурного перехода не только в ТЭКе, а вообще в экономике оцениваются теми, кто принимает решения, выше тех рисков, которые связаны с изменением экономической ситуации  риски политические, социальные, технологические, управленческие. «Скорее всего, мы в этом десятилетии, в 2020-е годы будем жить с меньшим достатком, с меньшим ресурсом, но примерно в той же парадигме. Поскольку перейти на другую парадигму не только слишком сложно, но и, как считается, слишком рискованно»,  говорит эксперт.